«Перевернуть страницу» нельзя, психика так не работает». Психиатр, отсидевший «сутки», о том, что мы переживаем

Беларусь | 21 января 2021

Сергей Попов — врач-психиатр, психотерапевт, кандидат Международной психоаналитической ассоциации. 7 ноября, когда в Минске возле 1-й больницы задержали около 50 медработников, он также оказался в автозаке, а потом на «сутках». О том, как люди реагируют на заключение, о посттравматическом стрессовом расстройстве и о том, как долго мы будем из этого выходить, он рассказал TUT.BY.

— Суд назначил мне 15 суток, и я успел побывать в изоляторах на Окрестина, в Жодино и Могилеве. Люди вокруг все время ротировались и по-разному переживали заключение, но прежде чем говорить об их и моих реакциях, начну с факторов, которые за решеткой являются травматогенными.

Первое — чувство безвременья и неопределенности. До суда ты не знаешь своей судьбы, и никто ничего тебе не говорит. К тому же у тебя нет часов. В Жодино, например, где свет никогда не выключался, а окно было сильно зарешечено, мы ориентировались лишь по завтраку, обеду и ужину. Все это плохо переносится психикой и порождает ощущение собственного несуществования в мире. Мысли останавливаются (ты не думаешь, что тебе нужно куда-то прийти, что-то сделать…). К тому же тебе некуда себя деть, от этого возникает тревога, появляются фантазии и ощущение, что тебя все забудут. Это и есть тревога собственного исчезновения.

Из интервью Виктора Грапова, которого задержали в ночь с 11 на 12 августа:

«[В момент освобождения] у меня было пессимистичное настроение. На третий день в город вышло меньше людей, чем до этого. Я думал, вернусь в Минск, а там уже все забыли про эти митинги. Но когда по дороге домой мы заехали на проспект Дзержинского и я увидел там девушек с цветами и флагами, меня пробило на слезу. Понял, мы не зря выходили».

Второе: за решеткой человек лишается отзеркаливания себя, своей идентичности со стороны других. Что это значит? В процессе жизни, когда мы общаемся с разными людьми, они своими реакциями на нас показывают, какие мы (как я выгляжу, как себя презентую, что я значу, кто я). В заключении это пропадает, потому что связи со значимыми людьми разрываются. За решеткой место значимых людей занимают охранники, от которых ты становишься практически абсолютно зависим. В итоге у заключенного могут появиться внутренние сомнения: действительно ли я хороший? действительно ли я чего-то стою? может, я и правда виноват?

Из августовского интервью волонтера Влада Островского, который помогал людям на Окрестина:

«Большинство выходят в ужасе. Помню, еще в среду, до массового выпуска, вышла девушка. Она шла с трясущимися возле головы руками. Говорила: „Не подходите ко мне, не разговаривайте. Мне нужно уйти“. Позже другие ребята нам рассказывали, что им говорили: „Чтобы вы отсюда побыстрее свалили, иначе посадим обратно“. Некоторые даже сейчас боятся забирать вещи».

Если у человека устойчивая идентичность, то есть крепкий внутренний стержень, понимание, что он профессионал, то ему легче. Если же он еще не нашел себя, тогда он оказывается в большой внутренней растерянности. В этом случае он может бессознательно принимать сторону субъекта, от которого зависит, даже если тот явно агрессивен. Проявляется стокгольмским синдромом, когда жертва начинает видеть себя союзником своего агрессора или даже видеть в нем покровителя.

Из интервью доцента ГГУ им. Ф. Скорины Натальи Сусловой:

«Там [в РОВД] я впервые увидела, как выглядят панические атаки: кажется, что человек просто не в себе. С нами была такая женщина — уже достаточно возрастная. Она из-за стресса и ужаса какого-то совершенно неадекватно вела себя. А с другой стороны от меня сидела молоденькая девочка — хрупкая, совсем еще ребенок, — так она боялась ослушаться любого приказа милиционеров. Нам до опроса сказали сидеть и смотреть в стену — вот она так и просидела все время, даже глазами не повела. Это тоже, наверное, стресс…».

— Но ведь заключенный общается не только с охраной, но и с сокамерниками.

— Это важно, и это снижает риск того, что произошедшее станет для человека тяжелым травматическим событием, но также зависит от того, кто рядом. Очень важно, чтобы люди в камере говорили о своей деятельности, ценностях, взглядах. В моих камерах те, кто мог так открыто и со страстью о себе рассказать, сохраняли свою витальность — состояние и понимание, что какие бы ни были условия сейчас, я это проживу и продолжу заниматься своими привычными делами, я — это я и останусь собой. Те же, кто меньше участвовал в разговорах, с течением времени становились более закрытыми, депрессивными, порой отказывались от еды и от общения.

«Перевернуть страницу» нельзя, психика так не работает". Психиатр, отсидевший «сутки», о том, что мы переживаем

— А что происходит с теми, кто, оказавшись, допустим в ИВС, пережил насилие?

— Мне пока не приходилось плотно разговаривать с такими людьми, но очевидно: это очень травматическое событие. Данная ситуация расшатывает базовую потребность человека — потребность в безопасности. В последующем это будет продуцировать тревогу. Возможно, достаточно сильную: человек начинает бояться вести активную жизнь в любой ее форме, ведь так он попадет в опасность, в состояние беззащитности и беспомощности. В итоге у кого-то это может вылиться в тревожное расстройство (невроз) или посттравматическое стрессовое расстройство.

Из общения с задержанными, которых отпускали из ЦИП на Окрестина в ночь с 13 на 14 августа:

«Вадим, 32 года. Он из тех, кто вышел из здания ЦИП после часа ночи. […].

— Давайте не будем здесь говорить, — потерянно обращается ко мне Вадим, когда я сажусь рядом. — Я сейчас отойду, а вы — за мной, а то тут камеры.

Мы отходим на несколько метров. Вадим рассказывает, что задержали его на улице, когда они с друзьями гуляли.

— Вы можете меня прикрыть, — в растерянности прерывает он нашу беседу и обращается к молодым людям, что стоят рядом. — Станьте к нам спиной, чтобы я не попал на камеры.

За 17 минут интервью он еще не раз передернется от ощущения, что за ним могут следить».

— Как реагируют на ситуацию люди, которые не поддерживают протест и оказались в автозаке случайно. Например, по дороге в магазин?

— Одни еще больше укрепят уверенность, что те, кто выходит на марши, — плохие: «Из-за вас я тоже пострадал». Вторые увидят ситуацию под другим углом. Мне кажется, часть охранников, когда смотрят на тех, кто попадает по политическим статьям, начинают меняться. Ведь очевидно, что им приходится работать с теми людьми, которые ведут себя спокойно, интеллигентно и культурно, не проявляя признаков поведения насилия, к ним не нужно применять жестких методов контроля.

Из интервью минчанина Евгения, которого задержали на «Площади перемен»:

«В Барановичи нас этапировали автозаком для личного состава, в салоне были мягкие кожаные сиденья. […] конвоиры, которые нас сопровождали, были адекватными. Если мы просили открыть окно, они открывали, спрашивали время — они называли. Мне показалось, тот, кто сидел возле Юрца (заключенный, который очень много разговаривал. — Прим. TUT.BY), за дорогу до Барановичей даже поменял свои политические взгляды».

«В какой-то степени наше общество давно травмировано»

По словам Сергея Попова, количество людей, которые сейчас обращаются к специалистам, значительно увеличилось. Большое количество тех, кто ни в чем не участвовал, — их беспокоит чувство вины и тревоги. Много родных и близких участников акций и сами участники.

«Перевернуть страницу» нельзя, психика так не работает". Психиатр, отсидевший «сутки», о том, что мы переживаем

— Значит ли, что все наше общество травмировано?

— В какой-то степени наше общество давно травмировано. Я не говорю в политическом контексте, а в плане общественного сознания, когда общество — это как живой организм. За XX век мы пережили революции, две войны, репрессии 1937-го, развал Союза. Практически никто из нас ничего из этого не прорабатывал, как, например, было в Германии с денацификацией. Мое мнение: то, что происходит сейчас, — это своего рода столкновение нового и старого — советского. То есть дают о себе знать непроработанные травмы. Военная риторика, которая теперь у нас активно транслируется, это пример непроработанных травматических последствий Великой Отечественной войны.

—  Но ведь есть же люди (я не говорю о тех, кто живет где-то на хуторе вне новостей), которые даже в Минске продолжают жить, словно ничего не происходит.

— У каждого свое жизненное пространство. Можно предположить, что есть те, у кого оно не пересекается с происходящими событиями. Хотя еще Фрейд говорил: психика представляет собой айсберг, большая часть которого (то есть бессознательные процессы) под водой, и только верхушка — это то, что мы осознаем. Возможно, эти люди просто пока не осознают, что с ними что-то происходит.

— А что происходит с родными задержанных?

— Они переживают те же крайне сильные чувства, что и те, кто был задержан или пострадал. Плюс у них добавляется большой страх потери.

Из интервью психолога Аллы, которая волонтерила на Окрестина:

«Я сейчас работала с мамой парня, который был там. Мама была еще в более плачевном состоянии, чем ребенок. Она неделю не могла ничего делать, есть. Сегодня они с сыном приехали забирать вещи. Когда он пошел в здание, мы с мамой сидели рядом, так, чтобы она могла видеть входную дверь. Сидели и молились. Она боялась: вдруг его снова не выпустят, но все хорошо. Потом мы поговорили. И сейчас, я смотрю, она сидит, ест суп. Первый раз за неделю».

— Есть немало историй, когда близкие задержанного, которые до ареста его поддерживали, после начинают винить.

— Многое зависит от степени эмоциональной зависимости друг от друга. Чем она больше, тем сильнее затем будет чувство потери, злость и обвинение. Тут хороший пример — отношения между сыном и отцом, который ушел на фронт и погиб. С одной стороны, ребенок любит отца, с другой злится, что тот выбрал борьбу, а не семью. Понадобится много времени, чтобы ребенок проработал и понял: папа не мог иначе. Кстати, тут есть и другой момент. Например, отец остался дома. Не факт, что в последующем ребенок у него не спросил бы: «Почему все пошли, а ты нет? Ты трус?»

— Раз вы заговорили про родителей и детей: как можно объяснить ситуации, где, например, родители — сторонники действующей власти, вызывают милицию на детей, которые вешают на окна БЧБ-тюль?

— Думаю, тут у них изначально была какая-то конфликтная ситуация, в которую вплелось новое, политическое, отношение. Я абсолютно уверен, что этим родителям не все равно. Но происходит странный перевертыш: я в тебе нуждаюсь, но раз ты не со мной, я буду тебя атаковать. Родителю важно, чтобы ребенок был его продолжением — таких же идей, взглядов, но в подобных семьях дети часто, наоборот, стараются оторваться, чтобы почувствовать себя индивидуальным и отдельным. В итоге отец или мать воспринимают это как атаку, якобы сын или дочка забирает у них себя.

Из интервью минчанки Ольги, отец которой вызвал милицию в собственную квартиру, где семейные повесили БЧБ-шторы:

«Естественно, были споры, могли даже немножко поругаться, но все это было спокойно. Конечно, отец всегда выступал против наших взглядов, поднимал голос, говорил: „Куда вы все ходите на митинги, флаги эти вывешиваете, вам это надо?“ Но такого, чтобы вызывать милицию, никогда не было».

«Жертва чувствует боль — эмоциональную, физическую. Эта боль заставляет обращать внимание на то, что болит. С агрессорами все иначе»

«Перевернуть страницу» нельзя, психика так не работает". Психиатр, отсидевший «сутки», о том, что мы переживаем

— Жертвы — те, кого избивали, и агрессоры — те, кто избивал, по-разному переживают происходящие события?

— Жертва чувствует боль — эмоциональную, физическую. Эта боль заставляет обращать внимание на то, что болит. Если эту травму прорабатывать (что может занять не один год), то из этого состояния можно выйти без больших потерь. Если же у человека нет принимающего окружения или некуда обратиться за помощью, то боль изолируется в психике.

Парадокс в том, что через какое-то время эта непроработанная психическая травма передастся детям, следующему поколению. Например, жертва будет транслировать сыну или дочери: «Чтобы не было больно, ты должен сам стать палачом».

С агрессорами все иначе. В какой-то момент они оказываются в безвыходном положении. Если они сделают что-то, чтобы почувствовать боль (или вообще просто почувствовать), это значит, что им придется соприкоснуться и с болью других людей, то есть с безвозвратным ужасом, который был произведен. Перенести это крайне сложно. Поэтому психика агрессора работает на то, чтобы до конца оставаться на прежних рельсах. Чтобы ни на шаг не придвинуться к возможности хоть что-то почувствовать. Это трагедия для всех.

В итоге насильственные действия будут скрываться, но дети этих людей почувствуют: в семье есть какая-то запретная тема, о которой нельзя спрашивать. Иначе образ хорошего родителя, каким ребенок его представляет, может оказаться не таким хорошим. Все это приводит детей к неспособности жить искренне. Не думаю, что такие ребята пойдут по стопам родителей, хотя и это не исключено. Скорее, из них вырастут люди, которым понадобится много времени, чтобы понять себя. Возможно, они так и не смогут этого сделать.

«Перевернуть страницу» нельзя, психика так не работает". Психиатр, отсидевший «сутки», о том, что мы переживаем

— Как быстро дает о себе знать опыт пережитых репрессий?

— Есть острые реакции, которые проявляются в первые часы и сутки. Они характеризуются сильными эмоциями — яростью, злостью, сильной тревогой. Человек может не спать, находиться в оцепенении.

Из интервью преподавателя БГУ Вадима Белевца, который во время студенческого марша заступился за ребят. На завтра, когда пришел на работу, педагог хотел уволиться:

«Очень трудно идти по коридорам факультета и смотреть в глаза ребятам, которые были избиты и/или сидели на Окрестина. Ты понимаешь, что не можешь их защитить, понимаешь, что никто не понес ответственности за садизм, творившийся на Окрестина в первые дни протестов. Студенческие акции, которые я видел, о которых слышал, были исключительно мирными. На некоторые из них последовал непропорциональный силовой ответ. То, что произошло в Лингвистическом университете, — просто немыслимый акт жестокости по отношению к студентам».

Есть отсроченные реакции, это то, что называется посттравматическим стрессовым расстройством. Они могут проявляться спустя месяцы, полгода. Например, у человека может постепенно развиваться депрессивное состояние, нарушается сон. Когда, например, были более активные события, связанные с задержаниями, человек мог, предположим, ехать мимо ТЦ «Рига» или метро «Пушкинская» и автоматически вспоминать: «Здесь все происходило». И на него накатывала тревога, или злость, или внутреннее эмоциональное оцепенение. Все это в значительной мере уменьшает способность человека поддерживать отношения, любить и работать. Он становится раздражительным, появляются проблемы в близких отношениях, в семье. Порой, кстати, человек даже сознательно не связывает все это с тем травматическим опытом, который у него есть.

В дальнейшем на уровне тела это может приводить к болезням, повышению рисков суицидов, злоупотреблению алкоголем, насилию в семье и по отношению к другу.

Из интервью Галины Уласик, редактора отдела новостей TUT.BY:

«Самое сложное для меня — жить во всем том, что сейчас происходит в стране. Когда человека могут вытащить из квартиры и дать 15 суток просто за флаг на окне. Когда на улице во время прогулки задерживают мужчину и он оставляет коляску с восьмимесячным ребенком и идет в автозак. Происходящее с 9 августа показывает, что мы все абсолютно не защищены, что в стране сегодня — „не до законов“. Журналисту, чтобы попасть под раздачу, вовсе не обязательно выходить на улицу и лезть куда-то в гущу событий. Достаточно написать правду, которая не понравится кому-то наверху, — и все, тебя закроют».

— А если проходит немало времени, а человек остается спокоен.

— Значит, у него не сформировалось посттравматического стрессового расстройства. Психика — удивительная система. Она стремится к восстановлению, как рана к заживанию. Согласитесь, один человек посмотрит фильм ужасов — и неделю не сможет спать, а второй подумает: «Что здесь страшного?».

У каждого свое восприятие. Плюс оно зависит от степени сознательной вовлеченности: чем она больше, тем ниже риск посттравматического стрессового расстройства. Те, кто сознательно сталкивается с чем-то и это проживают (когда активность человека наполнена энергией его подлинных убеждений и ценностей), легче переносят происходящее, чем те, кто, например, просто следит за новостями в телеграме. С оговоркой только, если это не массивное травматическое событие, связанное с насилием. В этом случае задевает всех.

Стоит также учитывать, что турбулентность продолжается, а значит, мы продолжаем жить с чувством эмоциональной мобилизации. Пока это происходит, посттравматические последствия могут не ощущаться. Часто бывает так, что, когда человек уезжает в безопасную обстановку или все заканчивается и, казалось бы, можно выдохнуть, начинаются психологические или психические проблемы.

«Перевернуть страницу» нельзя, психика так не работает". Психиатр, отсидевший «сутки», о том, что мы переживаем

— Сколько времени нужно, чтобы от всего этого отойти?

—  Говоря в общем, после травматических событий только третье поколение может быть более-менее свободно от этого травматического опыта. То есть ваши внуки.

— Во время одного из интервью собеседник признался, что у него появился страх при виде милиции. Много ли времени понадобится, чтобы к людям вернулось ощущение «моя милиция меня бережет»?

— Есть пословица: обжегся на молоке, дуешь на воду. То же и с особенностью травматических переживаний. При травме, даже если человек был просто свидетелем, психика четко вылавливает признаки того, откуда может происходить опасность. Стоя на остановке, мы еще долго будем вглядываться: что это — маршрутка или бусик. Думаю, это инстинктивная способность человека, которая позволяет ему выживать.
"Перевернуть страницу" не получится, психика так не работает. К врачу, по вине которого произошла трагедия, вряд ли будет очередь на прием. Чтобы отношение поменялось, ему придется открыто рассказать о произошедшем. А потом заново доказать свой профессионализм. Переименование милиции в полицию, как это произошло в России, отношения к сотрудникам не изменило.

Из интервью завкафедрой зарубежной литературы МГЛУ Юрия Стулова:

«С детства меня учили: моя милиция меня бережет, но я замечаю, что люди вокруг теперь боятся милиции. Как-то в 7.30 я увидел, как к моему подъезду подъехали две машины милиции. Внутри почувствовалось что-то недоброе, ведь мы уже привыкли: ничего хорошего такие визиты не приносят. Через какое-то время я стал выходить из квартиры на работу, а эти милиционеры — у нас на площадке. Спрашиваю: что вы здесь делаете? Оказывается, у соседей сработала сигнализация. Милиция приехала, чтобы помочь, но многие, кто сейчас видит сотрудников или слышит о них, сразу думают не о помощи, а испытывают негативные чувства».

— Во всех этих событиях есть ли для психики хоть что-то хорошее?

—  Часто говорят, что белорусы увидели друг друга. Мы увидели единомышленников, а также тех, кто мыслит иначе. И нам нужно научиться быть вместе, даже если мы думаем по-разному, без того, чтобы уничтожать. Это первое.

Второе: нам нужно научиться грустить и горевать. Это очень важно, ведь тот, кто хорошо грустит, хорошо радуется. Процессы горевания способствуют развитию. Когда ты грустишь по чему-то ценному, что ушло, потерялось или закончилось, оно остается в тебе как опыт, с которым ты идешь дальше.

Источник